— А что у тебя? Может, я помогу? — встрепенулась женщина.

— Нет, тетенька. Нет… не такое уж у меня дело важное. Сами управимся, — и тихо пошел со двора.

Он шел, опустив голову, не видя дороги. Перед глазами стояло улыбающееся лицо сельского милиционера. Таким Сергей видел его в последний раз на лагерном костре, когда Сурен лихо танцевал кабардинку… Потом вспомнилось почему-то злое, с оскаленными зубами, лицо пекаря Фаносопуло, ненавидящие черные, острые, как буравчики, глаза…

Сергей огляделся. Ноги сами привели его на дорожку, ведущую к пекарне. Он шмыгнул в сорванную калитку. Пробежал по дорожке до конца сада. Перелез через полуразвалившийся плетень и, пройдя еще немного, очутился как раз против пекарни. На больших двустворчатых дверях пекарни, запертых широким железным засовом, висел огромный замок. Там, за этими дубовыми дверями, лежал хлеб. Их хлеб! Он видел большие круглые буханки с шершавой потрескавшейся корочкой. Видел их, когда разговаривал с пекарем. Они лежали на столе, покрытые серой от мучной пыли простыней… Рот заполнила вязкая слюна. В животе так заурчало, что он испуганно обернулся — не услышали бы.

Пригибаясь, Сергей пошел вдоль забора. Вдруг что-то тяжелое стукнуло его по макушке. От неожиданности он присел. Глянул вверх. Над головой, на ветвях старой корявой груши, висели громадные, в два его кулака, плоды. Ветви изогнулись дугой под их тяжестью. Он легонько стукнул по стволу, и на траву, на голову обрушилось десятка два груш. Груши были очень спелые. Он ел их, захлебываясь соком. Унял голод. Стукнул по стволу еще раз и стал собирать в рюкзак. Заполнил его почти доверху, накинул лямку на плечо и знакомым путем вышел на шоссе. «Нет. Про милиционера в изоляторе никому не скажу, — решил Сергей, — а то бояться будут…»

— Что принес, Сережа? Хлеб? — бросился к нему Саша.

— Тоже сказал! Где же его теперь достанешь? На вот, — и Сергей вынул из мешка две огромных груши.