Я почувствовал, что безумно хочу вкусить то, что у мулаточки пряталось между нежных горячих ляжек. Я скользнул пальцами по внутренней сторон ее бедер, которые были нежней бархата, и поймал в ее узких трусиках маленькую сдобную булочку, раскрытую посередке, смазанную медом и усыпанную маком. И горячую, словно из печи. Но она была слишком далеко от меня, и я движением плеч и бедер – с тем, что оставалось у мулаточки во рту – осторожно сполз на ковровое покрытие пола, одновременно подтягивая к себе то, чего мне хотелось сейчас больше всего. Я отстегнул резинки на ее чулках, спустил с ее попки трусики, подождав пока она, как в акробатическом этюде, вынет из них ноги, и, притянув мулаточку за бедра, посадил ее себе на лицо. Она тихо ойкнула, почувствовав, как мои губы в глубоком затяжном поцелуе вбирают в себя все, что можно было вобрать. Не знаю, что она при этом чувствовала – никогда не спрашивал об этом ни у одной из своих женщин. Так можно было баловаться с грудью. Но в сравнении с грудью, в этом варианте было больше возможностей для игры – игры большими и малыми губками, перебиранием одних относительно других, с переходом на крошечный сосочек клитора или к влагалищу, в которое можно было постучать с помощью тремоло языка. Ее набухшие губки слабо припахивали свежими морскими мидиями. Мулаточка замерла на мне и только вздрагивала, вслушиваясь в мою игру. Наконец я выпустил изо рта ее маленькую пташку, теперь мокрую, как только что родившуюся. Мулаточка приподняла ее надо мной, словно чтобы дать мне продышаться, легонько опустила, только чиркнув по моему рту своим губками и завертелась, разглаживая ими мои первые морщины...