Как-то ему удалось снять с меня трусы, и я принялась орать, и ударила его по лицу - тогда он испугался, и оставил меня в покое. Прошло время, и он снова полез на меня. Сейчас он меня уговаривает. Его язык заплетается, в уголке рта выступила слюна. Но мои трусики снова на мне, и чувствую себя беспощадной.

Его руки, как змеи, ползают по моим бедрам. Я терплю. Глупая гусыня, я решила терпеть - ведь он мой парень, и он уходит в армию на целых два года. Вот шершавый большой палец зацепил за край резинки и приник к лобку, остальные пальцы собирают кожу вокруг пупка. Никакого удовольствия я не испытываю. Мне больно. Я отталкиваю его руку, а он сопит и сердится. Вдруг он встает, пошатываясь, и начинает снимать рубаху через голову.

Я полулежу, с задранным до груди платьем, смотрю на него, и мне ужасно его жаль. Он красив той тракторной деревенской красотой, которую любили изображать соцреалисты. У него большие руки, как лопаты, всегда темные до черноты, как у негра, от постоянной возни с механизмами.

Я не люблю его.

Он глуп. Его папа был тракторист, сам он тракторист, и дети его будут трактористами. Он не умеет ласкаться, а я люблю, когда меня трогают нежно. Он никогда не целует мне руки и пальцы, а я хотела-бы, чтобы мой мальчик целовал мне пальчики на ногах. Специально, каждый вечер, я отмывала ноги от деревенской грязи, отпаривала их в оцинкованной миске, скребла пятки и намазывала ступни кремом для рук (крема для ног в сельпо не было). Во время этих священнодействий мое сердце сладко замирало - в глупых мечтах я представляла, как мой мужчина снимает с меня чулки и восхищается моими маленькими пальцами, и просит разрешения их целовать. Никогда он не оценил моих стараний. Я знаю, что уйду от него, куда угодно, но уйду.

Вот он стоит передо мной, несчастный, неудовлетворенный, и пьяный. Он уже без штанов, его черные сатиновые семейные трусы темнеют на фоне незагорелых худых ног. Мне заметно в лунном свете, что у него эрекция.