Все это были пустячные чувства, знакомые всем и каждому, мимолетные, не укореняющиеся в душе и способные со временем развеяться, как дым. Но дело было и в самом Таэссе. Отец и сын были слишком разные.

Альва знал, что его собственному отцу была не по душе легкомысленная непосредственная натура сына. Но тогда ему казалось, что суровый кавалер Руатта просто желает воспитать в нем ответственность и серьезное отношение к жизни. Теперь рядом с кавалером Ахайре рос мальчик наполовину чужой крови, по-эльфийски сдержанный и рассудительный, очень рано научившийся ходить и говорить, потом читать и писать, потом манипулировать людьми. У него была красота, но обаяния не было ни на грош, и безуспешно Альва искал в нем хоть немного своей взбалмошности, искренности, эмоциональной несдержанности. Когда Таэссе было уже лет пять или шесть, кавалер начал ощущать себя в его обществе скованно: казалось, малыш оценивает его, и оценка эта далеко не лестна. С ним невозможно было играть ни в какие игры, требующие ума, ловкости или быстроты разобравшись в правилах, Таэсса с легкостью обыгрывал всех, кроме Итильдина. В то время как другие дети приставали к родителям с вопросами типа: «Почему небо синее?» Таэсса допытывался: «Почему у Марранги флот больше, чем у Криды? Почему в сонете именно четырнадцать строк?» Запутавшись в объяснениях и препоручив малыша Итильдину, кавалер Ахайре с грустью признавался сам себе, что родителем оказался никудышным.

Не то чтобы его это мучило. Просто были моменты, когда ощущение становилось особенно острым и даже болезненным. Например, когда он стоял на палубе «Леопарда», в трианесской гавани, командуя своим диковинным матросам поставить паруса и отдать якорь и смотрел на красивого стройного мальчика с белой кожей, с волосами цвета бледного золота, который так и не стал ему родным и близким. С возрастом стало заметно, что они даже внешне не похожи. Всякий, кто был не в курсе запутанных родственных отношений в семье кавалера Ахайре, счел бы отцом Таэссы не его, а Итильдина.