и селенье приютилось,

в хате на краю села

старушоночка жила.

В ранней юности сначала

та старушка блядовала

помаленьку, а в летах

наживалась на блядях.

Но, хоть ревностно трудилась,

а под старость разорилась

(грозный рок неумолим,

всяк бессилен перед ним!)

На остаток капитала

наша бандурша достала

пядь земли и стала жить

да детей своих растить.

В годы милого разврата

родила она когда-то

от неведомых отцов

трех удалых молодцов.

А из них зачаты двое

были в бешеном запое,

во хмелю и рождены.

Чудо были - не сыны!

Старший звался Долгохуем.

Дуб столетний трижды хуем

мог, как цепью, он обвить

и к макушке прикрепить.

Средний звался Пиздолизом.

Знать, природа из каприза,

подшутив над ним слегка,

хуй на место языка,

а язык на место хуя

прикрепила, озоруя.

Для изысканных сердец

был находкой сей юнец.

Мать ждала от них огромных

дел в грядущем. Ныне ж скромно

старший в пастухах ходил,

средний пасечником был.

Делан пальцем от безделья,

младший зачат был с похмелья,

с неохотою рожден

и Иваном наречен.

Тих и смирен, по неделям

ничего-то он не делал,

скучно яица чесал,

много ел и много спал.

Карты бандурша тасует,

ставит куш на Долгохуя.

Может двойка, может туз

не играет только трус.

Вот идет старушка к сыну:

сердцу милая картина!

сын под грушею лежит

и коровок сторожит,

хуем стадо обвивая,

груши кончиком сбивая,

хлопнув изредка концом

для острастки, как бичом.

Вот она под хуй подлезла,

молвит: - Сын ты мой любезный,

несравненный Долгохуй!