Москвич – толстый, серьезный. Улыбается, как пацан лет двенадцати, хотя на самом деле пробег – не меньше полтинника. Мотор пора менять. Кузов крепкий. Тормоза есть.

Девятка – нервный, приемистый. При виде бабы включает габариты, при виде водки – дальний свет. При торможении заносит. Живет на холостом ходу, расход «бензина» – полтора литра на неделю.

Разговор, натурально, шел о бабах. И, пока я занимался меткими наблюдениями, три богатыря уже достали вторую бутылку.

– Да... – Запорожец не унимался. – Я, например, так думаю. По тому, как баба к машине относится, вернее, не относится, можно про нее многое сказать. Если бы я, к примеру, женщину мечты встретил, мне бы по хую было, на чем она ко мне приехала. Хоть бы и на «запорожце». Или «копейке».

– Да, – желчно сказал Девятка. – Маркой машины можно чистоту нравов измерять.

– Это как? – удивился Москвич.

– Запросто. Если баба тебе в «копейке» дает – значит, ты у нее первый. Если в «девятке» – значит, девятый. Ну, а если в «мерсе» – то не повезло тебе. Шестисотым будешь.

– Ну, за это и выпьем, – неопределенно высказался Москвич, улыбаясь на все свои 12 лет.

– Запросто, – крякнул Девятка и опрокинул стакан, не дожидаясь добавлений к тосту.

Снаружи стемнело, завьюжило и похолодало. Внутри разгорелось, прояснилось и согрелось. Сам собой включился магнитофон, и кассета заскреблась в нем, как мышь. Пошел звук. Разлили еще по одной. Потому, что из колонок запела Белочка. Многие любили выпивать под ее песни, и эти трое не были исключением. Такой у нее был голос.

Послушали, помолчали.

– Вот, смотрю я на нас, – сказал Запорожец, – и думаю...

– Чего это ты? – удивился Москвич. – Думать вредно.

– Знаю, знаю. И все-таки. Вот почему нам здесь хорошо? Почему домой не тянет?

– А то сам не знаешь, – сказал Москвич, морщась. – Опять же, бабы.