- Потрясет и спрячет, - говорю я не очень убежденно.

"Баф! Баф!" - раздаются выстрелы. Я оборачиваюсь. Парня грузинского типа, одетого в ослепительно, паронически синий костюм (где он раздобыл такой галлюцинаторный костюм?), держат за руки крепкие животастые мужчины, рука каждого толщиной с мою ногу. В руке у парня револьвер, кажущийся игрушечным. Общими усилиями, крича и ругаясь, парня в галлюцинаторном костюме обезоруживают и уводят, впрочем, без особого насилия над ним. Пострадали лишь несколько люстр. Упавшие на пол подымаются и стыдливо отряхиваются. Храбрецы, оставшиеся на своих местах, высмеивают их. Женщины, вдоволь навизжавшись и получив удовольствие, всхлипывают или смеются. Некто лысый, как тыква, и широкий, не торопясь протиснувшись к оркестру, вынимает из кармана широких светлых штанов пучок зеленых бумажек и протягивает несколько бумажек югославскому певцу. Певец, улыбнувшись и потрогав тонкие усики, объявляет:

- В честь находящегося в зале Мишеньки Островского, у которого сегодня день рождения, его друзья просили меня исполнить песню "Мурка".

Кстати, одобряю я выбор. Что ж еще после перестрелки в салуне. Конечно, "Мурку".

Раз пошли на дело,

Выпить захотелось,

Мы зашли в портовый ресторан.

Там сидела Мурка

В кожаной тужурке,

Мурка, с ней какой-то юный фрай...

Голос певца сладок, как еврейское кошерное вино. Образ Мурки панк-девушки советских двадцатых годов, одесситки-бандитки, предвосхитившей панк-поведение и моду ("в кожаной тужурке") за пятьдесят лет, девочки, которая была наверняка покруче самой Нэнси Спунжен, подружки Сида Вишеса, очаровывает зал, мистифицирует и гипнотизирует его. Каждый из присутствующих, я в том числе, хотя и слышит "Мурку" в сотый, наверное, раз, переживает историю как свою собственную.

В темном переулке

Колька встретил Мурку:

"Здравствуй, моя Мурка, и прощай!