Сукин сын старый негр Мэтью выпотрошил чемодан до последней тряпки и теперь обстукивал его кончиками пальцев, прислушиваясь. Он выполнял свою сучью работу с небывалой страстью... Я всегда относился к черным без слюнявого либерализма, но реалистически. То есть у меня, проведшего несколько лет на тротуарах Нью-Йорка, не было иллюзий по поводу черных. Я десятки раз имел стычки с черными блатными, но вот такой верноподданный сукин сын попался мне впервые. Черный конформист, слуга режима. Тонтон-макут проклятый! "Что ты, сука, выслуживаешься, что ты меня унижаешь зазря, хотелось мне ему сказать. - Какого хуя! Я в вашей здешней игре не участвую. Мои предки не владели черными рабами, а спокойно обрабатывали сами свое поле в Нижегородской губернии и, заломив осетинскую шапку, скакали на лошадях в низовьях Дона. В начале прошлого века метис Пушкин был камер-юнкером его Императорского Величества и первым поэтом России. Попади он к вам сюда, жлобье, он не поднялся бы выше чистильщика сапог на Бродвее..."

С сожалением покинув чемодан, оставив хаос вещей, к которому он, по-видимому, еще собирался вернуться, мучитель Мэтью приказал мне открыть спортивную сумку. Я распорол брюхо сумки молнией.

- Ха, книги! - удивился он. - Что за книги?

- Мои книги.

- Ты их написал?

Подошел Ральф и с удивленным недоверием взглянул на меня. Белая кожа в розовых пятнах, полуоблезший череп, водянистые северные глаза потомка ирландских крестьян. Я молча взял верхнюю книгу "Русский поэт предпочитает больших негров" и, перевернув, показал ему на тыльной стороне свою фотографию.

- Какой это язык? - спросил Ральф.

- Французский.

Мэтью ухмыльнулся, и только сейчас я заметил, как во рту у него сверкнул золотой зуб. Он протянул руку к книге и взял ее, как будто взвешивая, какую пошлину он может востребовать с меня за мою книгу.