Филдиниг заговорил – принялся вещать непререкаемым, дружески-беспристрастным тоном; он знал, что один уже этот тон подействует на Хекта раздражающе.
– Оглядываясь на свой тридцатилетний стаж в Карне, я сознаю, что достижения мои значительно скромней, чем у любого подметальщика улиц. – Супруги Хект насторожились.– Прежде я, бывало, считал себя ценнее подметальщика. Теперь же весьма в этом сомневаюсь. Панель грязна – он удаляет сор и тем способствует прогрессу. А я – чего достиг я? Укрепил в его косной рутине правящий класс, не отличающийся ни талантом, ни культурой, ни умом, еще на одно поколение спас от забвения отлички, реликвии мертвой эпохи.
Чарльз Хект, так и не выучившийся искусству пропускать слова Филдинга мимо ушей, побагровел и натопорщился.
– А даваемые нами знания? – возразил он с противоположного края стола.– А успехи наши, Филдинг, а стипендии, которых добиваются наши выпускники?
– За всю свою жизнь я не дал знаний ни одному ученику, Чарльз. Обычно ученики оказывались неспособны, иногда оказывался неспособен я. У большинства мальчиков восприятие, видите ли, угасает с приходом половой зрелости. У меньшинства способности этой дано уцелеть, хотя мы и принимаем все меры, дабы убить ее. Только если наши усилия тщетны,
выпускник выдерживает конкурс, добивается стипендии… Не велите казнить меня, Шейн, это ведь мой прощальный семестр.
– Прощальный-то прощальный, Филдкнг, а говорите вы сущий вздор,– сердито сказал Хект.
– Действую в традициях Карна. Успехи наши, как вы их именуете,– на деле это наши неудачи; это те редкие ученики, что не усвоили уроков Карна. Им не привился наш культ посредственности. Их о б к а р н а т ь мы оказались бессильны. Но для остальных – для всех этих растерянных попиков и обкарнанных офицериков,– для них завет Карна начертан письменами на стене, и они нас ненавидят.