Хект деланно засмеялся.

– Почему же они и потом наезжают сюда, если уж так нас ненавидят? Почему не забывают нас и возвращаются?

– Да потому, дражайший Чарльз, что мы как раз и являем собою те начертанные на стене письмена! Ту единственную науку Карна, усвоенную ими на всю жизнь. Они возвращаются, чтобы вновь перечитать нас, понимаете? На нас усвоили они наглядно тайну жизни: что все мы стареем, не мудрея. Они осознали, что вот и становишься взрослым, а ничего не приходит – ни слепящих озарений на пути в Дамаск, ни внезапного чувства духовной возмужалости. – Филдинг запрокинул голову, уставил взор на неуклюжие викторианские лепные украшения, на ореол грязи вокруг потолочной розетки. – Мы просто-напросто старели понемногу. Те же остроты острили, не менялись ни в мыслях своих, ни в желаниях. Из года в год оставались мы теми же, Хект, не становились ни умней, ни лучше; за пятьдесят последних лет ни единая свежая мысль не посетила ни единого из нас. И питомцы наши видели, что за истину являем Карн и мы – наши ученые мантии, наши шуточки на лекциях, наши мудренькие назиданьица. И потому– то они и возвращаются к нам вновь и вновь в продолжение всей их сбитой с толку и бесплодной жизни и глядят завороженно на вас и на меня, Хект, как дети глядят на могилу, постигая тайну жизни и смерти. О да, этому-то мы их научили.

С минуту Хект молча смотрел на Филдкнга.

– Портвейну, Хект? – предложил Филдинг слегка примирительно уже, но взгляд Хекта был упорен.

– Если это шутка… – начал Хект, и жена его удовлетворенно отметила, что он рассержен по-настоящему.

– Хотелось бы мне самому знать, в шутку ли я это или же всерьез, – ответил Филдинг с напускной искренностью. – Бывало, я считал занятным смешивать комическое с трагическим. Теперь же я дорого бы дал за умение различать их.– Филдинг мысленно одобрил свою фразу.