Люблю, люблю, люблю.

Я сел перед комодом на табуретку, которую смастерил своими руками в студенческие годы, приложился к виски и стал размышлять о Диккенсе и его Эдвине,

Эдди, Эдди, Эдди.

Я подпевал:

«Однажды мой принц придет ко мне», или, кажется, это было «Если б знала я, что ты придешь, пирог бы испекла»?

Ложь, которую мы произносим вслух, и ложь, которая остается недосказанной:

Кэрол, Кэрол, Кэрол.

Какой замечательный человек:

Надрочившись вдоволь, лежа на спине на полу ванной, пытаясь дотянуться до туалетной бумаги.

Я стер сперму с живота и смял бумагу в комок, пытаясь выкинуть их из головы.

Искушения Святого Джека.

Опять этот сон.

Опять мертвая женщина.

Опять вердикт и приговор.

Опять, все начинается опять.

Я проснулся, стоя на коленях на полу возле кровати, с руками, сложенными в благодарственной молитве Спасителю за то, что я – не убийца из собственных снов, за то, что он жил и простил меня, за то, что ее убил кто-то другой.

На двери загремела крышка почтового ящика.

Детские голоса запели в щель:

Джека объелся крэка, Джекоман – наркоман, иди в жопу, Джек Говноед.

Я не мог понять, утро это было или день, может быть, это была просто кучка школьников, прогуливающих уроки, которых принесло сюда, чтобы вынуть из меня мои нервы и выбросить их на солнцепек, на съедение муравьям.

Я лег на другой бок, вернулся к «Эдвину Друду» и стал ждать, пока кто-нибудь не придет и не заберет меня отсюда.

Снова зазвонил телефон.

Пока кто-нибудь не спасет мою душу.

– У тебя все нормально? Ты знаешь, сколько сейчас времени?

Времени? Я не знал даже, какой, бля, сейчас год, но кивнул и сказал:

– Я просто никак не мог проснуться.

– Все с тобой ясно. Ну, главное, что ты здесь. Спасибо, что сделал одолжение.