Я включаю сирену – отбойный молоток воскресным утром. Этот звук и мертвого поднимет.

– Всех черномазых перебудишь, – говорит Эллис. Но она-то и ухом не поведет на своей сырой от росы постели в целой миле отсюда.

Эллис улыбается так, как будто в этом – весь кайф, как будто именно на это он и повелся.

Но он еще не знает, что лежит на траве в Солджерс Филд.

А я знаю.

Я знаю.

Я тут уже бывал.

И сейчас, сейчас все начинается снова.

– Где Морис, мать его?

Я иду к ней по траве через парк Солджерс Филд. Я говорю:

– Он скоро будет.

Старший следователь-инспектор Ноубл, протеже Джорджа, прямо из-за своего нового рабочего стола на Милгарт-стрит – между мною и ею.

Я знаю, что он скрывает: она лежит под плащом, на ее бедрах стоят ботинки или туфли, трусы болтаются на одной ноге, бюстгальтер задран вверх, живот и грудь разодраны отверткой, череп пробит молотком.

Ноубл смотрит на часы.

– Ну, в общем, я берусь за это дело.

Мужик в спортивном костюме блюет у высокого дуба. Я смотрю на часы. Время – семь утра, и от травы по всему парку поднимается легкий пар.

В конце концов я говорю:

– Опять он?

Ноубл отходит в сторону.

– Сам посмотри.

– Черт, – говорит Эллис.

Мужик в спортивном костюме поднимает голову, он весь в слюнях. Я думаю о своем сыне, и у меня сводит желудок.

У обочины съезжаются машины, собираются люди.

Старший следователь-инспектор Ноубл говорит:

– На какой хрен ты включил эту чертову сирену? Сейчас сюда такая толпа сбежится.

– Потенциальные свидетели, – улыбаюсь я и наконец смотрю на нее.

На тело наброшен бежевый плащ, из-под него торчат белые ноги и руки. На плаще – темные пятна.

– Посмотри-посмотри, – говорит Ноубл Эллису.

– Не стесняйся, – добавляю я.

Младший следователь уголовного розыска Эллис медленно надевает две белые целлофановые перчатки и садится возле нее на корточки.