Монти пыталась отговорить отца от выпивки перед выходом в эфир, но, пользуясь гостеприимством «Скай ньюс», он позволил себе две основательные порции виски и сейчас был порядком на взводе. Растафарианский

«Он прав! Этот парень прав! Ух ты, до чего он прав!»

Монти, стиснув зубы, выдавила вежливую улыбку. Ее отец явно не стремился вызвать к себе любовь фармацевтического сообщества, к которому он принадлежал через посредство своего фонда. Или, точнее, к которому они оба принадлежали.

«Вы не думаете, доктор Баннерман, что фармацевтическая индустрия значительно облегчила человеческую жизнь? Она устранила бесчисленные причины болей, искоренила или взяла под контроль массу ранее неизлечимых болезней. Что вы можете возразить против этого?»

«Все это — побочные продукты. Фармацевтическая промышленность заинтересована только в одной и единственной вещи: в прибыли. Если по пути удается еще и помочь людям, что ж, прекрасно, быть по сему».

«И вы искренне в это верите?» — спросила интервьюерша.

«Именно это, слово в слово, я и сказал главному начальнику одной из наших крупнейших фармацевтических компаний, еще когда был начинающим исследователем. Все эти призывы делать добро — сущее жульничество. Возьмем хотя бы Нобелевскую премию. Альфред Нобель сделал свое состояние на изобретении динамита. После чего была учреждена ежегодная премия за мир. Вы знаете что-нибудь более циничное?»

«Если именно таков ваш образ мыслей, почему же вы приняли Нобелевскую премию за достижения в области химии?»

«Порой мне думается, что лучше бы я ее не получал, — пожал плечами Баннерман. — Занимаясь этим направлением, я боялся, что нам придется стать шлюхами, продаваться любому, кто готов профинансировать наличными еще три года работы. — Он улыбнулся, и сквозь грозовые облака речи ученого блеснуло неподдельное тепло его личности. — Нобелевская премия оказалась хорошим козырем».