В Виолете проснулось любопытство, глаза ее широко распахнулись.

— …это «Портрет Дориана Грея».

— А, та книга… — В голосе ее послышалось разочарование.

— Тебе не нравится «Портрет Дориана Грея»?

— Нравится, только Уайльд — женоненавистник. Подожди-ка, у меня здесь подчеркнуто.

Виолета поднялась, сняла с полки толстый томик и принялась перелистывать страницы.

— «Все, кто любил меня, — таких было не очень много, но они были, — упорно жили и здравствовали еще много лет после того, как я разлюбил их, а они — меня. Эти женщины растолстели, стали скучны и несносны».

— Тут ты права, Виолета. Но меня привлекает в Уайльде совсем другое. Во-первых, у него встречаются весьма интересные рассуждения об эстетике, а во-вторых, он имеет свою точку зрения на вечную жизнь. «Вечная молодость, неутолимая страсть, наслаждения утонченные и запретные, безумие счастья и еще более исступленное безумие греха…» Вот подлинный двигатель жизни. Все великие люди мечтали жить вечно, но только в молодом теле. Однако все они были обречены обрести мудрость, крупицу мудрости, несколько граммов мудрости лишь тогда, когда становились дряхлыми стариками. И вот в возрасте восьмидесяти лет эти мудрецы ясно понимали, что до сих пор ничего не знают. Все это очень печально. Ты проводишь всю жизнь за письменным столом, старея, теряя зрение над книгами, забывая жить, — и в конце концов узнаёшь, что почти не жил. Твой интеллект, которому следовало бы получать удовольствие от прочитанного, тоже ощущает растущее неудовлетворение по мере того, как увеличивается груз знаний. В молодости ты не путешествуешь, потому что у тебя нет денег, а когда в зрелости начинаешь ездить, у тебя не хватает сил на любовь, на иллюзии, и ты приходишь к заключению, что жизнь — ничто.

Виолета смотрела на меня пристально, как человек, который что-то знает, но не хочет или не может рассказать.