Джеймс вел дневник с четырнадцати лет. Когда-то это было для него своеобразным ритуалом. Вот и теперь, словно потерпевший кораблекрушение, Джеймс цеплялся за дневник, как утопающий цепляется за дрейфующий обломок. Каждый день он записывал не меньше тысячи слов. Слова эти не имели отношения к событиям дня сегодняшнего — записи представляли собой обрывки его автобиографии. Джеймс пытался излагать события последовательно и связно, но в предложениях, хоть и построенных грамматически правильно, отсутствовала логика. Его фразы никуда не вели, а слова сплетались в лабиринт тупиков и ловушек. Иногда он представлял свои записи в виде спирали, но куда раскручивалась эта спираль — к тихой заводи или бурному водовороту, Джеймс не знал. Возможно, он просто ходил по кругу. Если бы я смог придать записям хоть какую-то последовательность, какую-то видимость порядка, думал Джеймс, тогда я разорвал бы спираль и выскользнул из лабиринта.

Все чаще он вспоминал о коробках под кроватью и спрашивал себя, когда наконец решится их открыть?

~~~

Коробок было три. Толстый серый картон, аккуратно подогнанные крышки. Подивившись их тяжести, Джеймс одну за другой вытянул коробки из-под кровати и стер с крышек пыль. На первой черным фломастером на белой наклейке значилось: «87–90», на второй — «95–99», и на последней — «2000—». Существовала еще четвертая, самая маленькая коробка, но пока Джеймс не собирался ее вытаскивать. Был вечер девятого августа, после ухода Ингрид прошла неделя.

В коробках хранились его дневники. Самое драгоценное, что у него было. Никаких роковых тайн, просто Джеймс боялся, что без дневников он перестанет быть самим собой. Он не доверял собственной памяти. Дневники были канатами, которые держали на привязи его личность.