— Благословите, святой отец, ибо я согрешил.

Привычное начало католической исповеди всколыхнуло тьму, и ему стало легче. Он был здесь не единственным грешником.

Постоянно ощущая присутствие других ночных посетителей, он никогда прежде не разговаривал с ними. Сегодня все будет по-другому. Сегодня он встретит такого же страждущего, как и он сам.

В церкви можно было найти сотни тихих, укромных уголков, где посетитель мог помолиться: на скамьях, в исповедальнях, нишах, у столов для свечей и цветов, у подножий статуй перед боковыми алтарями или позади них. Но ничего из этого ему не подходило. Очистить душу можно было только в одном месте.

Тихо двигаясь в глубь правого бокового придела, он подошел к безымянной двери, столь же неизвестной обычному посетителю, как и та, что впустила страждущего в базилику.

Дверь снова легко подалась при первом прикосновении. За ней начиналась кромешная тьма. Это тоже было обязательной частью ритуала. Вытянув правую руку, он стал маленькими шажками осторожно переступать вправо, пока пальцы не коснулись каменной, изгибающейся кверху стены.

Она была холодной и неколебимой. Придерживаясь этой путеводной стены, лаская ее, словно женскую щеку, всякий раз, когда нога нащупывала в темноте ступеньку, он приступил к долгому, изнуряющему подъему. Там, наверху, он, праведник, совершающий личное паломничество, исполнит свою миссию. Укрепит душу и воздаст должное.

Кто-либо иной редко отваживался подниматься по этой винтовой лестнице. Ею, тайной тайных, впору было наслаждаться. А нынешней ночью эту тайну предстояло еще и разделить.

Терпеливо, но все уверенней, виток за витком, он поднимался по холодному каменному колодцу. Почти у самого верха стало светлее: первые робкие рассветные лучи проникли сквозь запятнанные временем окна. Выйдя в галерею под куполом, он различил темную фигуру человека, пригласившего его на повечерие. Фигура располагалась довольно далеко — обычно он не отваживался продвигаться по галерее на такое расстояние. Человек стоял на коленях, склонив голову в молитве.