— Какие у меня желания? — бормочет она, роясь в сумке. — Перспективы хуже некуда. В общежитии, кроме меня, еще трое. Родители капают на мозги, чтобы я возвращалась в Оклахому. Ну, чем вы можете мне помочь?

Она разгибается, в руках у нее пачка моксфена, опытный образец, и две пилюли дермагеля, а также резиновые перчатки компании «Мартин-Уайтинг» за восемнадцать баксов.

— Лучше возьмите наши новые перчатки.

— Я уже в них работал, — говорю ей.

— А вы пробовали через них целоваться?

— Нет.

— Я тоже. Интересно было бы попробовать.

Она словно невзначай нажимает бедром на кнопку «стоп».

— Упс.

Она надрывает зубами упаковку, чтобы извлечь перчатку, и я не могу удержаться от смеха. Это тот случай, когда ты не знаешь, пристают к тебе или просто ты имеешь дело с такой особой.

Обожаю это ощущение.

— Не отделение, а хер знает что! — Такими словами меня встречает Акфаль, тоже интерн, которого я пришел сменить. Это у нас, врачей-практикантов, что-то вроде приветствия.

Акфаль приехал из Египта по рабочей визе. У таких, как он, выпускников иностранных медицинских школ виза может быть аннулирована, если руководство учреждения, где они проходят резидентуру, окажется ими недовольно. Так что правильнее называть их рабами.

Он протягивает мне распечатку принятых пациентов (его собственный экземпляр испещрен пометками и сильно помят) и дает необходимые пояснения. Бла-бла-бла, палата 809 в южном крыле. Бла-бла-бла, инфекционная колостомия. Бла-бла-бла, 37 лет, плановая химиотерапия. Бла-бла-бла-бла-бла. Запомнить это невозможно при всем желании.

Слушая вполуха, я присаживаюсь на край стола дежурной сестры и сразу вспоминаю про пушку в заднем кармане моих штанов.

Надо бы ее припрятать, но раздевалка четырьмя этажами ниже. Можно засунуть ее за медицинские справочники в ординаторской. Или засунуть под кровать. Не важно, лишь бы не забыть потом, куда я ее положил.