За стойкой сидели два белых мужчины и еще один на месте бармена. Всем им на вид было около шестидесяти. Те, что сидели за стойкой, были одеты с небрежностью сезонных работников: дешевые джинсы, на головах — поношенные бейсболки, из-под помятых хлопчатобумажных рубашек выглядывали такие же мятые футболки. У одного из них на поясе висел длинный нож, у другого под рубашкой угадывались очертания пистолета.

Глядя на бармена можно было предположить, что когда-то он был крепким парнем. В его плечах, грудной клетке, руках чувствовалась сила, задавленная слоем жира, а бугры на груди обвисли, как у старухи. Под мышками его белой рубашки с короткими рукавами желтели застаревшие пятна пота, а брюки висели на бедрах, что, возможно, было бы стильно для шестнадцатилетнего парня, но не для мужика на полвека старше. У него были светло-пшеничные волосы, все еще густые; лицо покрывала щетина недельной давности.

Троица смотрела хоккей по старому телевизору, но их головы одновременно повернулись, когда вошел новый посетитель. Он был небрит, одет в помятые брюки, кричащую гавайскую рубашку и грязные кроссовки. По его внешнему виду нельзя было сказать, что парень выбирался хоть раз за пределы Кристофер-стрит

— Пиво есть? — спросил он, переступая порог бара. Бармен не сразу шевельнулся, потом достал из холодильника бутылку бада и поставил на стойку.

Невысокий посетитель взял бутылку и уставился на нее так, словно видел впервые.

— Ничего другого нет?

— Есть такое же легкое.

— Ну-у, такой «богатый» выбор...

Бармен никак не отреагировал на колкость, назвав лишь цену:

— Два пятьдесят.

Это было такое заведение, где редко встретишь ценники.

Посетитель отсчитал из толстой пачки три купюры, добавил пятьдесят центов, чтобы получился доллар на чаевые.