Его останки были сожжены, а обугленные кости толпа разобрала на сувениры, после чего жене послали фотографию умирающего мужа, где он с перекошенным от боли лицом взирал на поднимающееся по его ногам пламя. Впоследствии Джек Мортон из Нэшвилла напечатал пятьсот таких, чтобы использовать как открытки. Остатки плоти сожженного были сброшены в болото, на корм тамошним обитателям. Рана, нанесенная дереву Уиллом Эмбри, так и не заросла. Неграмотный человек, он оставил свою метку на единственном памятнике, и она выглядит так же неистребимо, как если бы ее вырезали на камне.

На этом старом дереве попадаются места, где уже никогда не вырастут листья. Бабочки не садятся на него, птицы не вьют гнезда в его ветвях. Желуди, падая на землю, не прорастают, а просто разлагаются. И даже вороны воротят нос от этого гнилья.

Ствол оплетен лозой. Ее листья широки, а из каждого уплотнения растет пучок цветов. Их запах отдает гниением, и при свете дня цветы покрыты мухами. Это Smilax herbacea — могильный цветок. Другого такого не найти на протяжении сотен миль. Как и черный дуб, оно единственное в своем роде. Два организма сосуществуют здесь, на Адас-Филд: сапрофит и паразит — один питает себя за счет дерева, другой — за счет дав но умершего человека.

Песня, которую поет в ветвях ветер, переполнена жалостью, болью и смертью. Она взывает к невозделанным полям и однокомнатным хибарам, сквозь акры кукурузы и белые облака хлопка. Она взывает к живым и мертвым, и старые привидения неторопливо откликаются на ее мотив.

А сейчас виднеются огни на дороге. Сейчас 17 июля 1964 года, и они собираются.

Они едут посмотреть на горящего человека.

* * *

Верджил Госсард вышел на парковку позади таверны Малыша Тома и звучно рыгнул. Тучи сгущались у него над головой, освещенные желтым диском луны.