Следующий месяц выдался тяжелым, поэтому поздравить ее я забыл. Даже ни разу не позвонил. А потом Инна угодила в психиатрическую больницу, предварительно разбив голову об угол письменного стола. Врачи сообщили, что это было сделано умышленно. Неслучайно. То есть она сама била со всего размаху головой о стол. Несколько раз, до тех пор, пока не потеряла сознания.

Я провожу ладонью по стене и, неожиданно для себя, понимаю, что именно не так. Инна ни разу за все шесть лет не делала здесь ремонт, а обои выглядят для такого срока слишком новыми. Они выглядят слишком свежими, будто их наклеили только вчера. Причем в большой спешке, неаккуратно: рисунок на стыках не совпадает.

Рядом с дверью я вижу край обоев, отошедший от стены, отрываю его, и из образовавшейся дыры на меня взирает лист формата А4, весь заполненный одним словом.

«Гном».

Я продолжаю сдирать обои и повсюду натыкаюсь на ровный слой листов. Некоторые вырваны из тетради и сплошь исписаны черной ручкой, другие составлены на компьютере 12-ым кеглем, третьи побывали в печатной машинке, которую Инна обычно хранила под кроватью.

Закончив в спальне, я перемещаюсь в коридор. Здесь также под верхним слоем находится второе дно. На этой глубине я нахожу знакомые слова.

История повторяется и в гостиной, и на кухне, и даже в туалете под кафельной плиткой в цементном растворе отечественного производства замурованы послания Инны. Боже, какую работу она проделала, окружая себя своим собственным безумием. Я стою с обрывками обоев в руках и думаю, стоит ли снимать паркет.

Но самое интересное открытие ждет меня, когда я ломаю подвесные потолки. Там нет записок. Вместо них мне на голову валятся фотографии. Десятки черно-белых и цветных фотографий. На них запечатлены пустые комнаты, и на обороте каждой стоит подпись: «Гном» плюс дата. Здесь у нее своеобразный почерк: буквы скачут и растягиваются - словно Инна писала в едущем поезде.

Некоторые интерьеры на фотографиях мне знакомы, некоторые - нет.