Сначала он постучал в мою открытую дверь.

— Привет, Виктор. Можно? — спросил он.

— Я из тех парней, которые не умеют отказывать, — пожал я плечами.

— Если бы так было на самом деле! — сказал доктор, входя. — Ты же не Эрик.

Но я не попался на эту наживку. Не отвернулся, а продолжал сидеть в своем уютненьком кожаном красном кресле, предоставив доктору бугристый вытертый синий диванчик.

Снизу из холла донесся раскатистый пронзительный голос Рассела, певшего «Lawyers, Guns and Money» Уоррена Зевона.

— Вам тоже нравится эта песня? — спросил доктор Фридман.

— Допустим, я идентифицирую себя с лирическим героем. И не только я — все мы, Рассел в том числе.

— Кстати, о Расселе, — сказал доктор Фридман. — Что вы думаете о его рассказе на собрании?

— Хороший рассказ. Сплошное вранье.

— Откуда вы знаете?

— Послушайте, док, мы все это знаем. С самого первого раза, когда он рассказал эту историю много лет назад.

— Но вы, откуда вы знаете?

— Дело в проволоке. Мы поняли, что он врет, из-за проволоки.

— Из-за?..

— Из-за того, что если вы попробуете голыми руками задушить проволокой такого матерого засранца, как этот полковник Херцгль, то хорошо еще, если просто порежете руки. Когда вы будете душить кого-то проволокой, она перережет ему шею, яремную вену, кровища станет бить фонтаном и зальет все стены, зеркало, его, вас. Выйдя из сортира, Рассел должен был быть с ног до головы в крови, с порезами. Он сказал, что вернулся за стол, где сидели головорезы полковника, а те и бровью не повели. Может, они были тупицы. Может, напились в стельку. Может, ненавидели полковника. Но они обязательно бы заметили кровь на американце, который только что вернулся из сортира. Они не могли не спросить: «В чем дело?» — хотя бы из чувства самосохранения. Но Рассел говорит, что они ничего не спросили. Так что, выходит, это вранье.