От обилия слов рот наполняется слюнями, похожими на бешеную пену. Сглатываю. Но не вижу ни одной фразы, брошенной впустую. Никто не произносит и звука. А значит — я прав.

Когда-то давно, в другой жизни, мы были молодыми. Нас страстно учили верить в черную сторону мира, но мы не желали прислушиваться. Даже в темноте, думалось нам, всегда горят фонари. Те спасительные островки света, что указывают дорогу. Преподаватели в выглаженной форме, с блестящими на плечах звездами, уверяли нас, веселых и безрассудных, что тот мир, в котором теперь нам предстояло жить — гнусный и лживый червь, копошащийся во тьме. Мы отказывались верить. В наших сердцах искрилось, не погасшее еще, детство.

Когда мы поняли их правоту? Со смертью первого из нас? Или когда увидели непроглядную бездну? Везде была кровь. Черная, потому что рядом не было и лучика солнца. Или все же, мы дошли до этого сами, раз за разом погружаясь в темноту?

Я не знаю.

Но и сейчас. Я не вижу света.

— Буду надеяться, что ты не прав.

Он уходит. А я смотрю ему в спину и киваю. Я тоже буду надеяться.

Чертовы ступени снова скрипят. Жалобно. Будто где-то давят котят. Становится не по себе. Слабая пустота вновь заполняет желудок. Хочется в туалет.

Но я еще не закончил здесь. Цветастая коробка до сих пор пуста.

Я открываю ее. Вдыхаю ароматы сладких духов.

Кем ты была? Зачем стремилась к такому ужасному концу? Почему так упорно искала любовь, которой нет?

Бережно кладу на тонкое, картонное дно все, что смог отыскать во тьме.

Веревок, которыми он связывал ей руки, нет.

Его трофей. С каждой жертвы. Их часть, оставшаяся с ним. Ни лица, ни руки, ни имена. Убогие куски жесткого каната. Только они.

Теперь все.

Нужно выбираться из серости. Даже таким как я, она иногда причиняет боль.

— Ищите любые зацепки, все, что можно придать анализу. Я ухожу.