Неподалеку от самолета был припаркован сверкающий черный «мерседес». Рядом с машиной на пронизывающе холодном утреннем ветру стоял водитель в форменном костюме, с лицом землистого цвета и ничего не выражающими глазами. При приближении Баррингтона он открыл заднюю дверцу и жестом пригласил его сесть.

— Итак, куда же мы направляемся? — спросил Баррингтон, когда «мерседес» свернул на извилистую горную дорогу, казалось, устремлявшуюся прямо в облака.

В зеркало заднего обзора он увидел лишь слегка растянувшиеся в улыбке губы водителя.

— Я ведь задал вам вопрос. И жду ответа. Я требую ответа!

Трудно было не расслышать мрачноватую угрозу, прозвучавшую в его словах, произнесенных подчеркнуто ледяным тоном, но водитель даже бровью не повел. Мгновение он выдерживал взгляд Баррингтона, ответив тем же пустым, ничего не выражающим взором, каким встретил его в аэропорту, а затем вновь обратил внимание на дорогу, змейкой поднимавшуюся в гору.

И тут вся ярость, которую Баррингтону приходилось сдерживать в течение последних двадцати четырех часов, вырвалась наружу. Он наклонился вперед, схватил водителя за плечо и проорал ему в ухо:

— Отвечай мне, или, клянусь Богом, ты страшно пожалеешь о своем молчании!

Водитель плавным движением остановил машину посередине узкой части дороги, с одной стороны которой зияла жуткая пропасть. Очень медленно он повернулся лицом к Баррингтону и взглянул ему прямо в глаза, после чего зажег верхний свет в салоне и открыл рот. Баррингтон увидел, что у шофера нет языка.

Баррингтон в ужасе откинулся на спинку сиденья, автомобиль резко рванул вперед, и единственными звуками, которые теперь нарушали гробовое молчание, были спокойный гул мотора и глухие частые удары сердца Шейна.