Раздался колокольный звон, но даже он не смог успокоить смятенный дух брата Гаспара, а вскоре после этого донесся непрестанный стук вколачиваемых гвоздей, от которого доминиканца пробрала лихорадочная дрожь. «Откуда этот стук? Быть может, в эту самую минуту где-то поблизости распинают Иисуса из Назарета», — подумал он. Бог возлагал на него труд куда более тяжкий, чем можно было себе представить.

Как он жалел, что в эти минуты рядом нет его братьев, и как бы ему хотелось разделить с ними чашку мятного отвара, рюмку анисовки или стакан горячей воды, сидя у кухонного очага; или, возможно, легкую болтовню, шутки, надлежащую медитацию или чтение вслух в тесном кругу, вплоть до того, что он с удовольствием послушал бы, как по-домашнему журит его приор; или просто прислушаться к тишине окружавших монастырь тополей и каштанов, защищающих праведные сердца от козней этого мира. Как приятен был тогда и как ненавистен сейчас шум дождя, и с каким непередаваемым унынием думал он о жуткой обстановке апартаментов, выделенных, чтобы он проводил в них ватиканские ночи.

Однако довольно скоро брату Гаспару удалось справиться с этим затмением, сплавом сомнений и ностальгии: порой душу посещают странные гости, с которыми надлежит обходиться сурово, чтобы затем выпроводить их без лишних церемоний. Он внимательно сосредоточился на своем дыхании, пока не избавился от переполнявшей его слабости, а потом, заглянув в бездонные глубины своего существа, не обнаружил там ничего, кроме радости и живого, острого любопытства: что же такое приготовил ему Ватикан и какую участь сулила ему Господня воля? Будь что будет, он примет это охотно или по крайней мере без жалоб и видимых проявлений слабости. В любом случае первым делом надо было придирчиво изучить доклад о Папе, который ему доверили. И именно в эту самую минуту он услышал, как возле его правого уха жужжит комар.

— Что ты здесь делаешь? — спросил у него брат Гаспар, уподобляясь святому Франциску. — Неужто ты еще не погиб под таким дождем, малыш?