Смешно потому, что одиночества хватает дома. С тех пор, как умерла мама, и я остался один, одиночества у меня хоть пруд пруди. Я этим своим одиночеством смогу торговать на рынке, если на него появится спрос.

Это дома я один, или на улице, когда дофига народу, и у всех встречных на лице одно, тоже, что и у меня, — забота о хлебе насущном. А там, — так мне казалось последние два года, — будет другое…

Это была моя несбывшаяся голубая армейская мечта, — исполнение которой я уже столько лет откладывал.

Я придумал ее восемь лет назад… Когда за день находишься строем, а потом целую ночь спишь в казарме, где, кроме тебя, еще дрыхнут человек сто, — поневоле потянет одного, на природу. Когда-нибудь, в том гражданском далеко, которое неминуемо наступит… Как и смерть мирового капитализма.

Я даже сочинял себе иногда, как это произойдет со мной.

Но, — не сложилось…

Все-таки, когда тебя бросает женщина, которую ты не любишь, то кроме оскорбленного самолюбия, — остается еще, что-то похожее на армейское, что ушло прочь, вместе со всей этой историей. Ощущение потери ненужной тебе какой-то дисциплины. Подневольности какой-то, и несвободы.

Которой уже нет.

Не знаю…

Но если бы Ирина не собралась замуж, я бы до этого полуручья-полуречки никогда бы не добрался… Нужно отдать ей должное.

2

Красть у меня нечего. И грабить меня бесполезно. Как любит говорить Пашка Фролов: лучшая защита от уголовного элемента — абсолютная бедность.

Но получилось — как всегда… Я часа три, наверное, или даже больше не мог заснуть, рассматривая невидимый в темноте потолок палатки. И ломая голову, на что из моего имущества можно позариться.

Паре моих удочек — сто лет. Палатке, рюкзаку и котелку — тоже. Еще у меня есть ложка, спальный мешок, перочинный ножик, довольно неплохой, сорок два рубля в кармане на обратную дорогу, и три пачки сигарет, — на сигаретах я никогда не экономлю, потому что у них есть дурное свойство, заканчиваться в самый неподходящий момент.