Конечно, еще запасные носки, стоптанные кроссовки, панамка, кое-какая жратва… Больше ничего нет, это уж точно.

Ничего из того, что можно загнать какому-нибудь барыге или надеть самому. Только вышвырнуть мое состояние в первую же помойку, — вот и все…

Это утешало.

Смущало другое, более глобальное. Полоса, в которую, я кажется, вляпался…

А так хорошо все начиналось, я даже успел вкусить часть неземного блаженства, о котором грезил. С электричкой все получилось нормально, и с лесом вдалеке, и с едва заметной тропинкой, которая привела меня в нужное место, и с удочками, которые я умело забросил, и с одиночеством, и со стрекозами, бесшумно летающими вдоль воды.

Мне даже не помешал местный вертолет, который весь день возникал в поле зрения, медленно передвигаясь над лесом. Его жужжания, при небольшом усилии воли, можно было не замечать.

Если бы не те мордовороты, блаженству моему не было бы предела. И я бы сейчас не воссоздавал силой воображения их крутые плечи, а представлял бы себе другое, — как проснусь от чириканья пернатых, и к завтраку сварганю небольшую уху, в своем прокопченном котелке. Похлебаю ее своей алюминиевой ложкой, прислонюсь спиной к березке, закурю, и посмотрю на дальнюю излучину речки, где она становится темней, прищуренными глазами отдохнувшего человека, которому выпало испытать счастье. Услышу перешептывание ветвей в вышине, почувствую полуденную прохладу близкой воды, вдохну запах прелой земли, замешенный на прошлогодних листьях, — и закурю еще одну сигарету. Потому что такое счастье выпадает нечасто, — и о нем нужно долго мечтать, прежде чем оно исполнится.

Если бы не те мордовороты…

Но что это я… Собственно, ничего же не произошло. Ни хорошего, ни плохого. В связи с ними.