Второй закурил, судя по вони, какое-то ментоловое дерьмо, и тоже принялся разглядывать поплавок, про который я, с той секунды, когда они появились, забыл.

— Много поймал? — спросил первый.

— Да так… — ответил я.

С каким удовольствием я бы послал его, — но посылать было нельзя. Как же, хозяева жизни, растуды их мать. По лесу, вот, могут в костюмчиках разгуливать. И ничего — не пачкаются.

— Никто здесь за последние часы не проходил? — спросил второй.

— Нет, — ответил я.

— Надолго здесь? — спросил первый.

— Не знаю, — сказал я. — Как получится…

В этом «как получится» — заключались зачатки моей мести, — это я свободен встать и уйти, или сидеть дальше, — а им ходить каким-то там своим строем, браткам этим, или кто их там знает, кто они.

Они тихо исчезли, словно их не было, — ни следа от них, ни окурка, ни какой брошенной бумажки. Вещи мои оказались целы, хотя в них рылись, и в рюкзаке все лежало не так.

Остался стыд, — от прошедшего страха. И своей беспомощности.

Захотелось собраться, и тут же слинять на станцию, хватит, порыбачил в свое удовольствие, три карасика и штук восемь плотвичек, — но этот стыд заставил меня заночевать на моем бережку.

И то и дело вспоминать, как я, здоровый парень, отслуживший два года, в положенное время, в артиллерии, кое-что за эти два года повидавший, вкалывающий по ремонту домашних холодильников, живущий не в стеклянной банке, — в городе-герое Москве, где много с чем приходится сталкиваться чуть ли не каждый день, — как я, такой молодец, и чуть было не наложил в штаны…

Вот и лежал, не в силах заснуть, пока перед глазами брезент палатки не начал смутно так появляться, а за ним не зачирикали, как по команде, воробьи.

Вот тогда-то я и отрубился. Крепким богатырским сном. И гори оно все огнем.

3