— Да, но он в прострации. Мы долго ждали, прежде чем заменить его.

— А меня ты зачем позвал?

— Я тебя не звал.

— Мне сказали, что меня затребовал парижский уголовный розыск.

— Я тут ни при чем, но ты действительно появилась очень кстати.

— Чтобы выдрать этих парней из лап Наркотдела.

— Мортье считает, что это никакие не парни, а просто подонки, один из которых к тому же черный. Мортье — начальник Отдела по борьбе с наркотиками, и у меня с ним не сложились отношения.

— Поэтому ты не хочешь отдавать ему трупы?

— У меня трупов и так выше крыши. Просто эти — мои.

— Ты уже сказал. Давай подробности.

— Нам ничего не известно. Их убили в ночь с пятницы на субботу, у Порт-де-ла-Шапель. Следовательно, считает Мортье, это разборки наркодилеров. Мортье просто убежден, что чернокожие ничем, кроме наркоты, не занимаются и вообще непонятно, что умеют делать в этой жизни. К тому же у них след от укола на локтевом сгибе.

— Видела. Обычные анализы ничего не дали. Чего ты от меня ждешь?

— Покопайся и скажи мне, что было в шприце.

— Чем тебя не устраивает гипотеза о наркотиках? Порт-де-ла-Шапель — самое место.

— Мать черного верзилы уверяет, что ее сын к наркотикам не прикасался. Не употреблял, не торговал. Мать белого верзилы не в курсе.

— Ты еще веришь престарелым мамашам?

— Моя всегда говорила, что у меня голова как сито и слышно, как в ней со свистом гуляет ветер. И она была права. Я же тебе сказал — у них обоих грязь под ногтями.

— Как у всех горемык на блошином рынке.

Слово «горемык» Ариана произнесла безучастным тоном человека, для которого бедность — факт, а не проблема.

— Это не просто грязь, Ариана, это земля. А наши ребята вовсе не садовники. Они живут в полуразрушенных домах без света и отопления — город предоставляет их в таком виде разного рода горемыкам. Равно как и престарелым мамашам.