Многие пассажиры были ему знакомы, пожалуй большинство. Но сегодня он быстро прошагал через салон и вышел на палубу. Для конца сентября погода стояла очень теплая. Небо над фьордом заволокло тонкой палевой дымкой, сквозь которую изредка проглядывало солнце. В голове у него все еще звучал голос матери. Матери, назвавшей его Иудой, матери, которая думала, что он — Бреде, и была в гневе на него.

Вокруг факела мира на дальней оконечности набережной собралась группа мужчин в нарядных костюмах; один из них поднял руку, и Акселю Гленне, который стоял у бортика на корме, пока паром проплывал мимо набережной, показалось, что мужчина сунул руку прямо в пламя.

Когда он добрался домой, там никого не было. Только теперь он вспомнил, что сейчас осенние каникулы. На кухонном столе лежала записка от Бии: «Марлен останется ночевать у Наташи. Том обещал быть дома не позже десяти. Спагетти в микроволновке. Я буду поздно. Б.». Рядом она нарисовала маленькое сердце, из которого капало что-то красное. Наверное, она хотела изобразить слезу и уж точно не кровь.

Он подсел к кухонному столу, вслушиваясь в тишину, стоявшую в доме, где он вырос. И до сих пор, когда он оставался здесь один, его так и подмывало сделать что-то недозволенное. Когда он был ребенком, он мог пошарить в холодильнике или в ящике прикроватной тумбочки отца, где всегда лежал журнальчик с фотографиями голых женщин, или пробраться на чердак и совершить самое запретное: достать пистолет отца из ящика в чуланчике, где все еще висела его военная форма… Впрочем, только Бреде осмеливался на это.

Поев спагетти, он не торопясь вышел на террасу. Солнце уже скрылось за холмами Аскера, в чистом воздухе повеяло прохладой. Бия не ответила на его сообщение, он не знал, где же она, и эта мысль тоже приносила успокоение: то, что жена живет своей жизнью и ему нет необходимости знать, что она делает в данный момент.