Нику Косте по-прежнему недоставало сдержанного юмора и тонкой проницательности Люки Росси, которых он за краткое время их совместной работы так и не успел как следует оценить. Он знал, что стал теперь совсем другим – холодным скептиком. Фальконе, буквально вытащивший его из инвалидной коляски, назвал бы это прагматизмом.

Сам Фальконе – суровый, преданный своему делу инспектор – считал такую трансформацию неизбежной. Вероятно, он был прав. Коста, ненавидевший прежде цинизм и пораженчество, призывавшие довольствоваться минимумом, потому что альтернативой являлось полное фиаско, все еще был в этом не уверен. Ему не хотелось поступаться принципами ради того, чтобы вписаться в жестокую реальность. В этом он напоминал отца – упрямого, несгибаемого политика-коммуниста, благодаря своей честности нажившего себе больше врагов, чем другие наживают благодаря лживости.

Опустив маленькую чашку, Барбара Мартелли о чем-то размышляла. Она казалась немного смущенной, словно что-то скрывала.

– Я знаю, что ты имеешь в виду.

– Знаешь?

– Насчет выбора.

По лицу Барбары пробежала тень, и Ник вдруг подумал, что ее внешность не всегда ей помогает. Иногда создает проблемы. Люди судят о ней по наружности, а ее подлинная суть остается незамеченной.

– Послушай, Ник! Лучше принять все как есть и продолжать работать, а не... – она посмотрела на кофейную чашку, которая давно уже опустела, и оба они знали об этом, – ...не забиваться в угол. На тебя это не похоже. По крайней мере насколько я тебя знаю.

Он уже опаздывал. Если бы она не пришла, он так бы и сидел здесь, не зная, на что решиться. А потом все бросил бы и вернулся домой – может быть, открыть бутылку доброго вина и расстаться со всем, чего достиг за последние месяцы, восстанавливая здоровье, достоинство и самоуважение. В том, чтобы вот так все разрушить, была даже некая прелесть. Если бы только удалось продлить это ощущение навсегда, на всю жизнь! Проблема заключалась в том, что рано или поздно наступает пробуждение. Реальный мир заглядывает в дверь и говорит: "Вот смотри!" И от этого не скроешься, причем по одной простой причине – от себя не убежишь.