Меня в эту группу фактически мобилизовали. Несколько лет назад я получил золотой жетон полицейского, и с тех пор мне удалось закрыть порядочное количество дел, включая два связанных с террористической деятельностью. К тому же я отслужил четыре года в армии, поэтому немного знал арабский и фарси. Надо сказать, я понимаю кучу языков. Более или менее. Они всегда давались мне легко, поэтому я оказался в числе первых, кого засадили в вагончик с подслушивающей аппаратурой. Большинство из тех, кого мы ставили на прослушивание, болтали на смеси английского с дюжиной ближневосточных языков.

Предполагалось, что оперативная группа — это здорово, однако в действительности последние полтора года я просидел за перехватывающим устройством в вагончике, поглощая кофе из «Данкин Донатс» и чувствуя, как задница заплывает жиром.

Но однажды к нам поступили сведения, что группка подозреваемых террористов низшего звена, каким-то боком связанная с шиитскими фундаменталистами, намеревается ввезти нечто представляющее собой потенциальное биологическое оружие. Никаких подробностей, разумеется, не сообщали, что делало слежку по большому счету пустой тратой времени. Когда мы (в смысле, копы) пытались задавать им (в смысле, большим шишкам из госслужбы) конкретные вопросы о предмете наших поисков, то наталкивались на каменную стену. Поскольку возникала необходимость доступа к секретным материалам. Подобные штучки в полной мере объясняют, почему у нас на этом фронте все неблагополучно. Правда заключалась в том, что, получив ценную информацию, мы могли сыграть весьма значительную роль при аресте преступников. А господам из Департамента внутренней безопасности вовсе не хотелось делиться славой. Именно это и довело нас до беды одиннадцатого сентября, и, насколько я могу судить, с тех пор ничего особенно не изменилось.

И вот, в прошлый понедельник, я засек несколько входящих и исходящих звонков с того сотового телефона, который мы пасли.