Они вошли в зал продаж. На стенах висели и на покрытых бязью пьедесталах стояли сотни картин – каждая была освещена тщательно сфокусированным светом. Среди работ бродили группами торговцы – «настоящие шакалы, – подумал Ишервуд, – обгладывающие кости в поисках вкусных кусочков». Одни стояли, чуть ли не прижавшись лицом к картинам, другие предпочитали смотреть издали. Складывались мнения. Речь ведь шла о деньгах. Калькуляторы сообщали о потенциальной выгоде. Это была невидимая сторона мира искусства – сторона, которую так любил Ишервуд. А Габриэль, казалось, ничего этого не видел. Он продвигался как человек, привыкший к хаосу восточного базара. Ишервуду не надо было напоминать Габриэлю, чтобы он не высовывался. Это получалось у него само собой.

Джереми Крэббе, одетый в твид директор отдела Старых Мастеров в Бонхэмс-хаусе, стоял возле пейзажа французской школы, зажав пожелтевшими зубами трубку. Он без особого удовольствия пожал руку Ишервуду и посмотрел на более молодого мужчину в кожаной куртке рядом с ним.

– Марио Дельвеккио, – произнес Габриэль, и Ишервуд, по обыкновению, удивился его безупречному венецианскому выговору.

– А-а, – выдохнул Крэббе. – Таинственный синьор Дельвеккио. Я, конечно, наслышан о вас, но мы никогда не встречались. – Крэббе бросил на Ишервуда заговорщический взгляд. – Что-то задумали, Джулиан? Что-то, о чем вы мне не говорите?

– Он расчищает для меня дорогу, Джереми. Это стоит того, чтобы он сначала посмотрел, прежде чем я сделаю шаг.

– Сюда, пожалуйста, – скептическим тоном произнес Крэббе и провел их в маленькое помещение без окон рядом с главным аукционным залом.

Своеобразие операции требовало, чтобы Ишервуд проявил определенный интерес к другим работам, иначе Крэббе может подсказать кому-нибудь, что Ишервуд положил глаз на определенное полотно.