– Почему вы написали «на вилле Брачиано», а не просто «на вилле»? – спросил визитер-израильтянин, держа ручку над раскрытым блокнотом.

– Чтобы отличить ее от нашей виллы в Сен-Тропезе, от нашей португальской виллы и от шале, которое принадлежит нам в Швейцарских Альпах.

– Понятно, – сказал израильтянин. Правда, бельгиец решил, что в тоне визитера отсутствовала умильность, какая появляется у большинства гражданских служащих, когда они имеют дело с очень богатыми людьми.

А что еще месье Лаваль помнил о человеке, который снял у него виллу? Что он был пунктуален, умен и обладал чрезвычайно хорошими манерами. Что он был поразительно хорош собой, что от него всегда пахло духами, но не слишком, что на нем были костюмы дорогие, но не чересчур. Что он ездил на «мерседесе», что у него было два больших чемодана марки знаменитой фирмы с золочеными застежками, что он выкладывал всю стоимость своего месячного пребывания заранее и наличными, но это, как пояснил месье Лаваль, не было необычным в данной части Италии. Что он умел хорошо слушать и не нуждался в повторении сказанного. Что он говорил по-французски с парижским акцентом богатых районов. Что он выглядел человеком, способным выстоять в драке, и хорошо обращался со своими женщинами.

– Он явно благородного происхождения, – заключил Лаваль с уверенностью человека, который знает, о чем говорит. – Он из хорошей семьи. Запишите это в своей книжечке.

Постепенно появились и дополнительные подробности о человеке по имени Жан-Люк, хотя ни одна из них не противоречила портрету, обрисованному месье Лавалем. Он не нанимал уборщиц и требовал, чтобы садовник приходил ровно в девять утра и уходил к десяти. Продукты он покупал на ближайших рыночных площадях и ходил к мессе в церковь на берегу озера средневекового поселения под названием Ангеляра. Большую часть времени он проводил в римских развалинах Лацио и, казалось, особенно интересовался древним некрополем в Серветери.