Где-то в конце февраля – дата никогда не могла быть точно установлена – он исчез. Даже месье Лаваль не мог быть уверен в дате его отъезда, поскольку ему сообщила об этом из Парижа некая женщина, заявившая, что она личный секретарь джентльмена. И хотя срок аренды виллы истекал еще только через две недели, красавец жилец не потрудился попросить месье Лаваля вернуть ему деньги. Потом той весной, когда месье Лаваль заехал на виллу, он, к своему удивлению, обнаружил в хрустальной вазе на столе в столовой отпечатанную на машинке коротенькую записку с благодарностью и сто евро в качестве платы за разбитые бокалы. Однако тщательное обследование винного хозяйства не обнаружило недостачи. Когда месье Лаваль попытался связаться с девушкой Жан-Люка в Париже, чтобы вернуть деньги, он выяснил, что ее телефон отключен.

По краю садов виллы Боргезе идут элегантные бульвары и тихие зеленые улочки, совсем непохожие на грязные, исхоженные туристами улицы центра города. Это места, где ходят дипломаты и люди с деньгами, где транспорт двигается с разумной скоростью и где гудки машин звучат как призыв к восстанию в далеких странах. Одна такая улочка кончается тупиком. Она идет слегка вниз и сворачивает вправо. В дневные часы на ней подолгу царит тень от высоких сосен и эвкалиптов, вздымающихся над виллами. Узкий тротуар взломан корнями деревьев и постоянно усеян сосновыми иглами и мертвыми листьями. В конце этой улочки находится дипломатический квартал, охраняемый строже, чем большинство домов в Риме.

Оставшиеся в живых и свидетели происшедшего вспомнят, какое той поздней зимой было идеальное утро – ясное и чистое, достаточно холодное в тени, чтобы продрогнуть, достаточно теплое на солнце, чтобы расстегнуть шерстяное пальто и помечтать о ленче под открытым небом. К тому же это была пятница, что лишь способствовало атмосфере праздника. В дипломатическом Риме в такое утро люди не спеша наслаждаются капуччино и cornetto,