На ходу он вкратце сообщил Габриэлю о состоянии Лии на данный момент: никаких заметных изменений. Правда, такое было впечатление, что Эйвери это не слишком волновало. Он никогда не был склонен к ложному оптимизму и всегда мало ожидал. И оказался прав. За тринадцать лет, прошедших со времени взрыва, она ни разу не сказала ни единого слова Габриэлю.

В конце коридора были двойные двери с круглыми запотевшими оконцами. Эйвери открыл одну из них и провел Габриэля в солярий. Габриэль, очутившись в душной влажной атмосфере, тотчас снял пиджак. Садовник поливал апельсиновые деревья в кадках и болтал с медсестрой, хорошенькой брюнеткой, которую Габриэль никогда прежде не видел.

– Можете теперь идти, Амира, – сказал доктор Эйвери.

Сестра вышла, вслед за ней вышел и садовник.

– Кто она? – спросил Габриэль.

– Она окончила школу медсестер Кингс-колледжа и является специалистом по уходу за тяжелыми психическими больными. Все делает очень хорошо. Ваша жена вполне ею довольна.

Эйвери по-отечески похлопал Габриэля по плечу и тоже вышел из солярия. Габриэль повернулся. Лия сидела на железном стуле с прямой спинкой, подняв глаза на окна солярия, по которым стекала вода. На ней были белые фирменные брюки из тонкого хлопка и свитер, что помогало скрыть худобу. В израненных перекрученных руках она держала цветок. Волосы ее, когда-то длинные и черные как вороново крыло, были коротко острижены и почти совсем седые. Габриэль нагнулся и поцеловал ее в щеку. Под своими губами он почувствовал холодную твердую кожу рубца. А Лия, казалось, даже не почувствовала его прикосновения.

Он сел и взял то, что осталось от левой руки Лии. Она была безжизненна. Голова Лии медленно повернулась, и глаза встретились с его глазами. Он искал в ее глазах хоть какой-то признак узнавания, но не увидел ничего. Память ее сгинула. В мозгу Лии сохранился лишь взрыв. Он без конца повторялся, словно прокручивалась видеокассета.