– Слишком мало, – сказал Габриэль. – За двести тысяч я бы взялся.

– Хорошо, пусть будет двести тысяч, мерзавец.

– Я позвоню вам на будущей неделе и дам знать.

– А что мешает тебе дать слово сейчас? Беллини?

«Нет, – подумал Габриэль. – Не Беллини. А Рим».

* * *

Стратфордская клиника, одна из самых престижных частных психиатрических больниц в Европе, находилась в часе езды от центра Лондона в запущенном викторианском особняке на холмах Суррея. Среди пациентов были дальний родственник британской королевской семьи и троюродный брат нынешнего премьер-министра, поэтому персонал привык к необычным требованиям со стороны посетителей. Габриэль прошел в охраняемые ворота, назвавшись мистером Брауни.

Он припарковал свой взятый напрокат «опель» на стоянке для посетителей во дворе перед старым барским домом из красного кирпича. В вестибюле его встретил Леонард Эйвери, врач Лии, мужчина с обветренным лицом, в куртке и резиновых веллинггонах.

– Раз в неделю я веду группу отобранных мной пациентов на прогулку по окрестностям, – сказал он, объясняя свой внешний вид. – Это их очень успокаивает.

Не снимая перчатки, он пожал Габриэлю руку и с таким видом осведомился о том, как прошла поездка, точно его вовсе не интересовал ответ.

– Она ждет вас в солярии. Она по-прежнему больше всего любит быть в солярии.

Они пошли по коридору, выстланному светлым линолеумом, – Эйвери шагал так, точно у него под ногами все еще была суррейская тропа. Он был единственным в больнице, кто знал правду о пациентке по имени Лия Мартинсон – или, по крайней мере, часть правды. Он знал, что ее настоящая фамилия – Аллон и что ее страшные ожоги и состояние, близкое к ступору, были следствием не автомобильной аварии (такое объяснение существовало в больничной карте Лии), а взрыва машины в Вене. Знал он и то, что бомба унесла жизнь ее маленького сына. Он считал Габриэля израильским дипломатом и не любил его.