— Как, выходит, вы никогда прежде не видели меня?

— Никогда.

— Не могу поверить. Значит, это постарались ваши жалкие священники?

— Не называйте их так, пожалуйста, — спокойно сказал Джакомо. — Если познакомитесь с ними, поймете, что они гораздо лучше, чем вам кажется.

— О, сомневаюсь… Обиженные. Как боксерам им, безусловно, нет равных.

— Мне уже легче. Если не ошибаюсь, вам не понадобилось обращаться в больницу, — заметил Джакомо, внимательно осмотрев, как был забинтован Яирам, но не касаясь его руками. — Сколько же было нападавших, синьор Винчипане?

— Четверо или пятеро. Было темно, я не мог сосчитать.

— Так или иначе, не беспокойтесь. Все добровольно признали свою вину и были наказаны. И я первый.

Яирам нахмурился:

— Наказаны?

— Мы заставили других братьев хлестать нас.

На лице Яирама отразилось не столько недоверие, сколько растерянность.

— Наказание может быть справедливым, насилие — никогда, ни в коем случае. — Джакомо не дал собеседнику прервать себя. — Если тут есть противоречие, то в идеале лучше всего сражаться, придерживаясь высших правил. Тех, что порождаются образом жизни, вы меня поняли? Я допускаю соревнование качеств, выработанных человеком в себе, но не инстинктов.

Яирам был растерян, хотя и начал улавливать смысл и чувства, вложенные в эти слова, показавшиеся ему искренними и сильными. Но самое главное — он чувствовал, что безо всякого внутреннего протеста поддается духовному влиянию собеседника. Яирам жил в Болонье уже четыре года. Но лишь теперь предубеждение, которое он питал к окружавшим его здесь сверстникам, внезапно пропало.

— Если я правильно понял, соревнование могло бы разрешиться победой того, кто сочинит лучшее стихотворение.

— Да. Или же можно устроить физическое состязание. Победит тот, кто сумеет выбить противника из седла в честном конном турнире.