Разговор зашел об учебе — они заканчивали филологический факультет университета, — о том, как лучше подготовиться к июньским экзаменам. Планы Джакомо и Яирама и без того не совпадали, а после беседы разошлись еще больше. Оказавшись жертвами собственного гордого упрямства, молодые люди были вынуждены признать, что не могут заниматься вместе, как бы им того ни хотелось.

Они брели по лабиринту узких улочек и переулков неподалеку от Двух Башен,

— Вот, Винчипане, тут ты можешь понять, как трудно истолковать волю Божию.

Яирам осмотрелся и увидел вокруг лишь старые дома и полуразрушенные лачуги.

— Ты в этом городе все еще иностранец, — продолжал Джакомо, — и, верно, не знаешь, что именно здесь когда-то было гетто.

— Ты хочешь сказать — еврейское гетто?

Джакомо кивнул:

— Совсем небольшое по сравнению с еврейскими кварталами столицы, где проживала большая часть диаспоры. И все же оно существовало даже здесь, в высокоцивилизованной Болонье, в этой колыбели права и терпимости. — Он рассмеялся. — Здесь даже имелось немало публичных домов.

— Хорошо, только я не понимаю, при чем тут воля Божия.

— Еще как при чем, только выслушай меня.

— Объясни, синьор Строгость. Твои слова звучат в моих ушах как Песнь песней.

Нисколько не задетый иронией друга, Джакомо объяснил:

— Много раз, проходя по этим улицам, я спрашивал себя: когда еврейский Бог вынуждал свой народ жить в гетто, может, он хотел не столько наказать его или унизить, сколько сделать единым и сплоченным? Понимаешь? Гетто вынуждало людей жить в тесном единении и служило преградой для проникновения язычников.

Яирам слушал с интересом. Потом заметил:

— Выходит, концлагеря — часть Господнего замысла.