– Ну что ты сидишь с такой кислой физиономией, – прошипел ему в затылок Плоткин, делая вид, что говорит о наиприятнейших вещах. – Улыба-айся…

– Да не могу я, Альберт, – простонал Егор, повернувшись к нему так, что взвизгнули ножки стула. – Не могу, понимаешь?

– Понимаю, Егор, очень хорошо понимаю, – закивал Альберт Эдуардович. – Но надо потерпеть. Ты смотри, какие люди собрались ради тебя!

– Они собрались ради твоих бутербродов, – огрызнулся Егор, досадуя, что должен, вопреки своему состоянию, участвовать в этой комедии.

– Не говори глупостей, – спокойно возразил Плоткин. – Бутербродов у них своих хватает. А вот ты, кажется, просто неблагодарный тип, если не ценишь очевидного.

– Да, я неблагодарный тип, – согласился Егор. – А теперь можно я пойду?

– Куда это?

– Домой.

– Что? – ужаснулся Плоткин. – Какое домой? Ты видишь, еще все гости здесь? Сиди и не рыпайся.

– Да надоело мне…

– Тихо, умоляю тебя, тихо, Егор, – зашипел Плоткин, растягивая губы в умилительную улыбку. – Степанков идет. Егор, прошу тебя, не подведи, будь паинькой. Потом делай что хочешь, слова не скажу. А сейчас…

Он сделал большие глаза и поднял голову, больно сдавив Егору плечо.

– Ну, – послышался сипловатый тенорок, – господа литераторы, а для меня найдется экземплярчик?

Егор повернулся и увидел перед собой знаменитого кинорежиссера Сергея Степанкова, рослого, седоусого, мощного, настоящего барина – и по родословной, и по образу жизни. Повеяло настоящим: мехами и дуэлями. Егор с удовольствием обозрел погрузневшую, но все еще атлетическую фигуру Степанкова и без трепета взглянул ему в глаза. Отец режиссера, один из главных поэтов страны, переживший смену всех советских вождей, скончался лишь недавно, самую малость не дотянув до векового юбилея, и Степанкову, точной копии отца, в ближайшие двадцать лет ничего не грозило.