– Скажем, ему наскучило привлекать к себе внимание.

Она опять уселась.

– Не знаю, вполне вероятно, что меня привело к вам чувство вины за утраченную связь с братом. Но ведь он сам никогда не стремился к сближению.

– Даже если бы вы и были ближе, предотвратить случившееся все равно оказалось бы невозможно.

– Вы хотите сказать, что любая попытка остановить самоубийцу – пустая трата времени?

– Очень важно хотя бы постараться помочь человеку. После этого многим уже никогда не придет в голову мысль испытать судьбу еще раз. Но если принято твердое решение по собственной воле унта из жизни, в конце концов так и произойдет.

– Я не знаю, какое решение принял Нолан. Я вообще его не знаю!

Хелена разразилась рыданиями. Когда они начали стихать, я протянул ей салфетку.

– Ненавижу слезы, – проговорила она, успокаиваясь. – Только не могу сдержаться.

Я промолчал, и после краткой паузы Хелена продолжила:

– Меня можно считать его палачом. После смерти матери юрист, заправлявший родительской недвижимостью, сказал, что каждый из нас должен написать по завещанию. Недвижимость – это слишком громко сказано. Домишко с кучей барахла. Мы с братом отдали его внаем, поделили деньги, а когда после развода я попросила у Нолана разрешения жить там и отсылать половину арендной платы ему, он отказался от денег. Заявил, что не нуждается в них, вообще ни в чем не нуждается. Может, это стало первым предзнаменованием?

Я не успел ответить, как Хелена вновь поднялась:

– Сколько у нас еще времени?

– Двадцать минут.

– Вы не обидитесь, если я уйду раньше?

Машину, коричневый «мустанг», она оставила не доезжая до дома, там, где дорога, широкой змеей спускаясь с Беверли-Глен, делает крутой поворот. В раскаленной утренней дымке плыл освежающий аромат хвои, поднимавшийся от росших в овраге неподалеку сосен.