— Моя сестра Милдред постоянно ходила в «Касабланку», когда ты там играл. А долго это было?

Сэл вышел из кабинета.

— Что ты сказала?

— Я спрашиваю: ты долго работал в «Касабланке»? — Она держала между пальцами незажженную сигарету, и перед ней на стойке бара лежала золотая зажигалка.

— Эта дама в полосатом платье не знает, кто такой Эдвард Джей, — произнес Даго Ред.

— Этот уродец? — поинтересовалась проститутка с веснушками. — Кто он такой?

— Боже, — всплеснул руками Даго Ред. — Вы что, с луны свалились?

— Почти шесть лет, — ответил Сэл рыжей Хеди О'Рурке, и она, улыбаясь, поднесла сигарету к огню.

— Моя сестра Милдред иногда брала меня с собой. Боже, мне и пятнадцати не было. Мы с Милли стояли у самой сцены и, честное слово, страшно тебя хотели! — Она опять улыбнулась. — Ты мог поиметь нас двоих, если бы захотел. — Она сделала глубокую затяжку.

Как раз в этот момент, когда Хеди О'Рурке выпустила дым в потолок, сверкнула молния — словно оборвалась линия электропередачи.

— Ты записал пластинку, да?

— Пару синглов.

— Они были у меня. — Она постучала пальцем по стойке бара. — Как они назывались?

Он подливал всем в стаканы.

— Самая лучшая называлась «Она — единственная моя».

— Точно! — Теперь она ударила по стойке рукой. — Я ее обожала. Милли говорила, ты сам ее написал?

Сэл кивнул.

— Ну и что с этой песней?

Сэл пожал плечами:

— Ничего.

Она ждала более вразумительного ответа.

Он бросил в ее стакан несколько кубиков льда.

— Ее не распространяли. Ни здесь, ни где-либо еще. Вторичный рынок отживает свое.

Она уставилась на него:

— Что все это значит?

Сэл пожал плечами:

— Я где-то вычитал, что нужно подписать контракт с одной из крупных звукозаписывающих фирм: «Коламбия», «Эпик» или «А&М».

— Ага, — сказала она и спросила: — И сейчас сочиняешь песни?