Встреча со Смитом должна была состояться в бостонском аэропорту Логан.

Чиун сидел в «тойоте». Поэма о королевской любви была отложена. Как можно творить прекрасное, когда Римо кормит автомат монетками?

– Мы едем в Бостон, – сообщил ему Римо.

– Это на другом краю вашей страны?

– Правильно.

– Как же мне писать, когда мы мечемся с одного конца на другой?

По пути в Бостон он семь раз заводил разговор о том, что истинный художник не в состоянии творить во время путешествия, что, не будь путешествий, он бы уже закончил свое произведение, что лучшего момента для творчества не придумаешь и что он уже не повторится. Если бы не перелет с неизбежным хаосом, у него была бы готова книга. Теперь с этой мечтой придется расстаться навеки. А все из-за Римо.

Чиун оговорился, что не в его привычках клеймить ближнего. Просто надо расставить все по местам. Он не обвиняет Римо, но Римо мог бы с тем же успехом сжечь рукопись Чиуна – рукопись, превосходящую, возможно, творения Вильяма Шекспира, знаменитого писателя белых. Чиун упоминал знаменитых белых писателей по той причине, что если бы он привел в пример Чон Я Гена, то Римо обязательно спросил бы, кто это такой. Римо не стал спрашивать, кто такой Чон Я Ген. Зато человек с улыбкой до ушей, в клетчатом костюме и с часами на золотой цепочке, извинившись, что подслушал чужой разговор, попросил любезного джентльмена в кимоно ответить ему, кто такой Чон Я Ген. Ему хотелось заполнить пробел в своем образовании.

Римо легонько плеснул в лицо любопытному его же недопитый компот из пластмассовой чашечки; как он ни старался, чашечка при этом треснула.

Больше никто за весь полет над Северо-Американским континентом не интересовался, кто такой Чон Я Ген.

Римо так и остался в блаженном неведении.

В аэропорту Логан Чиун продекламировал отрывок из сочинений Чон Я Гена:

О, цепенеющий цветок,

Изгибающийся вкрадчивым утром!

Пусть утихнет ветра дуновение,