Высыпал сахар в стаканы и развернул газету. Заголовки сообщали о том, что Внедритель Ватанабэ снова заблокировал законопроект «Три-восемь». Сид стал читать, и тут хлопнула дверь, отброшенная стремительной и воинственной рукой. Он поднял взгляд: лица кассиров перекосило от страха. Сид понял, в чем дело, даже не оборачиваясь. Облавы БОИ становились все чаще даже в периферийной части Тексако. Все большее число абонентов сознавалось на исповеди в антигражданских действиях. Сид оглянулся. Два агента в черном брали парня — тот едва достиг совершеннолетия. Один своим трейсером снял показания с запястья паренька. Тот запротестовал, второй агент отвесил ему оплеуху. Со своего места Сиду было не разглядеть лиц агентов, закрытых широкими козырьками. Никому было не разглядеть. Никому, кроме парня. А парень намочил штаны и хныкал.

Агенты надели на него наручники и увели. Сид посмотрел, как фургон тронулся с места и покатил по бульвару с наглухо зашторенными окнами. Завернул за угол Двадцатой улицы и скрылся, и Сиду привиделась картинка из будущего — бледное тело подростка, выброшенное в зонах на пустыре.

Он перевел взгляд в сторону перекрестка. Форчун-сквер с ее каруселью гонщиков-камикадзе. За перекрестком вставал Блок Службы защиты от себя: старомодный на вид, вытянутый, унылый, какими бывают только административные здания, и все же с налетом какой-то дьявольщины — непременного, в глазах примерных абонентов, атрибута полицейских участков и тюрем.

Профилактика самоубийств занимала в Блоке последние этажи. На глазах у Сида один за другим зажигались огни в кабинетах, прорезая слои тумана неупорядоченными точками света — в этот сумрачный час, когда обычный люд спешил сквозь город к койке и пульту дистанционного управления. Хотя день и ночь различались теперь только режимом освещения, установленным Властью, абоненты хранили в душе исконное чередование ритмов, и глубинные коды поведения остались верны ночи.