Около восьми вечера Сид Парадайн вылез из машины — служебной с городскими номерами — в сутолоку Паккард-бульвара. Влажный горячий воздух обжег кожу. Видимо, полетел наружный кондиционер. Сид глубоко вдохнул. Перегретый кислород тащил с собой запахи фастфуда, бензина и пота. Красный свет все не зажигался. Сид вступил в скопище офисного планктона, заползавшего на пешеходную зебру. Напротив, на противоположном тротуаре, стояла такая же орда — чужие лица, траченные усталостью после рабочего дня, и кое-где тревожные пятна респираторов.

На башне «Светлый мир» пробило восемь, когда разрешение на переход было дано одновременно светофорами и звуковыми сигналами для слепых. С обеих сторон толпа двинулась единой массой, как будто открыли шлюзы. Почти все вытаскивали из чехлов трейсеры. Время ежевечерней исповеди. Сид пересек Паккард-бульвар нетвердой походкой человека, в котором еще бродит вчерашняя выпивка. Разбавляя волны мути, стучавшей в его барабанные перепонки, со всех сторон неслись отголоски многотысячного хора исповедующихся. Воздух тяжелел с каждой секундой. Сид поднес ладонь ко лбу и вытер тонкую пелену пота. Футболка под кожаной курткой взмокла между лопаток. Он ускорил шаг, двигаясь по направлению к «Старбаксу».

Жара выгнала его из номера. Из отеля «Нокиа-Хилтон», туманоскреба, похожего на колумбарий, у подножия которого заканчивалась приличная часть бульвара Тексако.