Сэллинджер пытался выглядеть добродетельно негодующим.

— И, по вашему ученому мнению, мистер Сэллинджер, что следует делать с такими людьми?

— Все просто. Справедливое судебное разбирательство с хорошим адвокатом, затем справедливая быстрая апелляция и, наконец, наказание в. случае виновности. — Сэллинджер был близок к тому, чтобы так рискованно отстаивать свое мнение подобно правому консерватору, защищающему строгие меры в борьбе с преступностью и беспорядками, что считается основным недостатком в среде студентов-юристов Тьюлана.

Каллахан скрестил руки на груди.

— Пожалуйста, продолжайте.

Сэллинджер почувствовал ловушку, но продолжал на ощупь прокладывать себе путь. Терять было нечего.

— Я имею в виду, что мы ознакомились с каждым случаем, где Розенберг пытается переписать Конституцию для создания новой лазейки в обход закона, чтобы получить основание для освобождения определенно виновных подсудимых. Это, можно сказать, отчасти вызывает досаду. Он считает, что все тюрьмы представляют собой средоточие жестокости, поэтому, в соответствии с Восьмой поправкой, все заключенные должны быть освобождены. К счастью, сейчас он в меньшинстве, в исключительном меньшинстве.

— Вам нравится руководство суда, не правда ли, мистер Сэллинджер? — Каллахан одновременно и улыбался, и смотрел неодобрительно.

— Черт возьми, да!

— Вы считаете себя одним из нормальных, мужественных, патриотически настроенных, умеренных американцев, кто хочет, чтобы старый ублюдок умер во сне?

В аудитории раздались смешки. Сейчас было безопаснее засмеяться. Сэллинджер знал, что лучше не отвечать правдиво.

— Я не пожелал бы этого никому, — произнес он с некоторым беспокойством.

Каллахан снова стал вышагивать по аудитории.

— Ладно, спасибо, мистер Сэллинджер. Я всегда получаю удовольствие от ваших комментариев. Вы, как обычно, изложили нам точку зрения на законодательство непрофессионала.