Восемь месяцев назад он убил графа Молсхейма в садах Тюильри, потом разделался и с информатором, который пытался выдать его парижской полиции. Этот информатор, член Организации освобождения Палестины и бывший товарищ, хотел получить вознаграждение и еще некоторые льготы для сидящего в тюрьме любовника. Ну что ж, раз у предательства палестинца было две причины, Полтава решил убить его дважды.

Он прибил каффие, арабский головной убор, гвоздями к черепу информатора, гвозди специально взял короткие, чтобы тот мучился подольше. Затем сцепил палестинцу руки наручниками за спиной, привязал один конец проволоки к наручникам, а другой — к его яичкам. Извиваясь от боли, информатор натягивал проволоку. За несколько минут он яички себе отрезал.

В справке по Довилю, которую заблаговременно предоставили Полтаве, говорилось, что это нечто вроде северного Сен-Тропеза, самый элегантный курорт подобного рода в северной Европе, место игр для богатых и знаменитых со всего континента. Из своих замков и пентхаусов съезжались они сюда на сезон лошадиных бегов, привлекавший также лучших жокеев и тренеров со всего света. Устраивались в Довиле и распродажи годовалых жеребят, роскошные приемы, матчи поло, азартные игры в казино. Место совсем не во вкусе Полтавы.

Он осмотрел по приезде белое казино с длинными балюстрадами и гавань, где стояли десятки яхт — ему вспомнились времена, когда эти проявления «буржуйства» вызвали бы у него ярость. Такие реакции были у него в марксистский период. Теперь же никаких социальных чувств Полтава не испытывал. Хватит с него слепого послушания чужой политике. Он уже не живет в круге, который очертили для него другие.

Скрывая лицо за дымчатым визором мотоциклетного шлема, он улыбался довильским отелям, теннисным кортам и прогулочной дорожке в милю длиной, не чувствуя ни отвращения, ни восхищения, чувствуя только безразличие. Потом он завел ударом ноги свой мотоцикл и выехал из города по каменному мосту, построенному викингами грабителями тысячу лет назад — направляясь к коневодческой ферме, он еще раз напомнил себе, что, за исключением Сунь Цзы, вся философия — чушь.