Позже, лежа на койке в каюте, которую он занимал на двоих с первым помощником Берроуза лейтенантом Имреем, Джон вдруг осознал, что слово «тюремщик» застряло у него в голове как заноза. Да, конечно… Кто же он, как не тюремщик? Самый настоящий тюремщик, только высшего класса. Сам он никогда бы не выбрал себе такой работы, но когда служишь в армии, то, как известно, работу не выбираешь: выполняешь, что прикажут. Он представил себе, как завтра утром, когда эта новость появится в газетах, многие из тех, кого он знает, прочтут о депортации Хадида Шебира из Кирении на Сан-Бородон. А рядом они увидят и его имя…, а потом он услышит: «Джонни Ричмонд теперь служит тюремщиком на крохотном островке в Атлантическом океане… Ну что ж, кажется, это все, что могли выжать из него в военном министерстве». А кто-то, быть может, даже вспомнит, что он с Хадидом вместе учился в Оксфорде и они немного знакомы.

Это, должно быть, тоже покажется кому-то забавным.

Джон проспал четыре часа, и как только забрезжил рассвет, снова был на капитанском мостике. Там уже стояли Берроуз со своим первым помощником, а в углу с хмурым и недовольным видом человека, для которого самое ненавистное это вставать спозаранок, ежился, кутаясь в просторное твидовое пальто, Грейсон.

Вокруг царила суматоха и беготня, слышались громкие приказы, лязг и скрежет мотора и снастей. Море светилось каким-то жирноватым, глянцевым блеском, не выказывая при этом признаков жизни.

Через некоторое время Грейсон, посмотрев вперед, кивнул и проговорил:

– Вон они!

Впереди, правда, еще очень далеко, приблизительно в миле от них, Джон разглядел едва заметное облачко дыма и смутные очертания корпуса корабля. Но расстояние между ними быстро сокращалось, и очень скоро оба судна уже разделяло каких-нибудь сто ярдов. Второе судно оказалось яхтой, шедшей под киренийским флагом, на носу ее, ближе к левому борту, красовалась надпись: «Хамса».