фанатов, помешанных на мобильниках, которые пристраиваются в полуметре от вас, чтобы возвестить всему миру о каждой минуте своих передвижений, размышлений и времяпрепровождения, и плевать им, что рядом кто–то пытается урвать пару часов сна перед новым днем бессмысленного шатания, одурев от ядовитых выхлопов туристических автобусов и гудков очередного владельца недвижущегося средства передвижения, донельзя возмущенного тем, что какой–то другой кретин оказался в одном с ним месте и времени, чтобы создать пробку. Бодяга, одним словом. Пока я не проснулась первой от чего–то мокрого на шее, а поскольку череп мой заледенел, то на какое–то мгновение мне представилось, что мои мозги тают, как мороженое, которое забыли лизнуть.

Некоторое время я сражалась с коробками, чем сильно повеселила банду шпанят, которые только что вылили на нас остатки пенистой колы. Куда деваться, я глянула на так и не проснувшуюся Салли, промокнула ей лицо своим рукавом, подсунула под бок несколько газет, чтоб жидкость впиталась, и ни о чем таком не думала, пока в шесть утра не явились малышки из «Шоппи» готовить продуктовые витрины к открытию.

Вот тогда я и обнаружила всклоченную папашину бороду на голове у Салли, вспомнила дурную ночь и решила сняться с лагеря, потому что две такие ночи подряд — и ты ни к черту не годишься, а мой опыт подсказывал, что одна неприятность — только начало, жди продолжения.

Сняться с лагеря — дело нелегкое, потому как Салли уж точно не легка на подъем, она как бочка на ножках, и передвигается лишь крошечными шажочками.

Верно, вы ж Салли не знаете.

Она прокрасилась в рыжую, а отросла серо–седыми патлами. Как и у всех нас, волосы у нее выпадают из–за возраста, плохого питания, драк и тяжести жизни. Отдельные пряди, торчащие колом и блестящие от жира, когда они не политы колой, падают ей на плечи, являя цвета триколора, если не учитывать оттенков, нанесенных блохами, загрязнением среды и невероятными смесями, которые она при каждом удобном случае выливает себе на голову.