За годы, прошедшие после смерти матери, Сара заметила, что бесполезно пытаться восстановить образ покойной со слов тех, кто знал ее или хотя бы видел. В результате расспросов у Сары сложился десяток портретов – противоречивых, нелепых, фантастических, абсурдных, которые только сгустили завесу над тайнами усопшей. Разговаривая со знакомыми матери, Сара быстро прониклась ощущением, что по улицам Лос-Анджелеса бродило с десяток разных Лиззи Кац. Эти Лиззи отличались одна от другой так же, как голубь от гадюки.
Тимоти Зейн был единственным, кто сталкивался с Лиззи в повседневной жизни, по крайней мере в последний период ее краткого существования, но можно ли доверять его словам больше, чем остальным? Как и многие другие, он видел в Лиззи только то, что хотел видеть, или то, что она захотела ему показать.
– Многие будут говорить тебе, что она была глупой эгоисткой, как все блондинки, – ворчал он. – Что она всю жизнь провела перед зеркалом, восхищаясь сама собой. Что она была влюблена в себя до такой степени, что не обращала ни малейшего внимания на мужчин. Это все вранье. На самом деле она считала себя уродиной. Она не понимала, как человека может поразить ее красота. Она жаловалась, сидя перед зеркалом, просто пытаясь понять. Собственное лицо ей не нравилось, она хотела бы быть другой. «Более яркой, – повторяла она. – Не такой "мисс Мичиган"»…
Сару это не убеждало. Если читаешь журналы о кино, непременно приходишь к выводу, что все кинозвезды женского пола считали себя очень посредственными и придавали значение исключительно «внутренней красоте». От этих пошлостей Сара приходила в ярость. Тизи мог утверждать все, что угодно, но она на всю жизнь запомнила, как мать бесконечно красилась, сидя перед трюмо в спальне. С десяток баночек с кольдкремом, румяна, ящики, полные тюбиков с помадой… Этой косметики хватило бы целому гарему на десять лет!