— "В сердцах зажглась и страсть, и ревность", — продолжал я.

— Отвали, Пол, — сказала Синтия.

— Прости, я испортил тебе жизнь, — искренно произнес я.

— Ты даже один-единственный день не можешь мне испортить.

— Ты разбила мне сердце!

— Скажи спасибо, что не голову, — живо отозвалась Синтия.

Я видел, что зажег в ней огонек, но вряд ли это было пламенное чувство.

Мне вдруг вспомнилось стихотворение, которое я нашептывал ей в интимные минуты, и, подавшись вперед, негромко прочитал:

Нет ничего приятнее для глаз моих,

Чем видеть Синтию,

И для ушей моих нет слаще ничего,

Чем слышать Синтию,

И Синтия одна владеет сердцем.

Я все сокровища готов отдать,

Чтоб следовать за ней,

И умереть готов,

Если того захочет Синтия.

— Очень хорошо, умирай, — произнесла она, встала и ушла.

— Надо повторить, — сказал я себе и пошел к стойке.

Я пристроился сбоку к видавшим виды мужикам: грудь увешана наградами, у многих знаки боевой пехоты, ленточки за кампании в Корее, Вьетнаме, Гренаде, Панаме, Персидском заливе. Сидевший справа от меня подвыпивший седой полковник сказал:

— Война — это ад, парень, но и в аду нет такой фурии, как оскорбленная женщина.

— Аминь, — отозвался я.

— Я все видел, в зеркале, — пояснил он.

— Зеркала в барах интересные.

— Угу. — Он и сейчас смотрел на мое отражение в зеркале. Мой гражданский костюм вызвал вопрос: — В отставке?

— Да, — ответил я, хотя до отставки было еще порядочно.

Полковник продолжал распространяться о женщинах — теперь о женщинах в армии:

— Чтобы помочиться, им надо присесть, верно? Попробуй присядь с шестьюдесятью фунтами походной выкладки. — Потом вдруг объявил: — Пора провести дренаж от дракона. — И, пошатываясь, пошел в уборную.